Обещания (и пьеса Алекса Тарна).
Я как раз думала, что пора уже выполнять обещания - отвечать на 2 заданных мне вопроса, начав со второго - о мотивах Игаля, и тут  кто-то подкинул линк на пьесу А. Тарна ( http://rjews.net/gazeta/Lib/tarn/Oth.shtml ). Очень смешная пьеса, но главное, там есть несколько мест, которые очень точно выражают то, что хотелось бы сказать. А поскольку проще воспользоваться чужим готовым текстом, нежели создавать собственный, приведу несколько цитат, и пусть они послужат началом разговора.

Примечание: для всех заинтересованных лиц.  Все нижесказанное - это анализ мотивов Игаля,  как я их понимаю;  при этом я воздерживаюсь от комментариев и изложения собственного мнения. Анализ мотивов того или иного поступка совершенно необходим для понимания события и того самого "извлечения уроков", о котором так много говорилось в СМИ все эти годы. И анализ этот безусловно ретроспективен; сам Игаль неоднократно подчеркивал, что его идеи относились только к той конкретной, специфической ситуации, которая возникла в 95 году, и на вопросы журналистов, относятся ли они к Шарону и прочим, отвечал однозначно отрицательно.

      После этой декларации перейдем к цитатам.

1. Герой Тарна (Ланс):    "Кто-то должен был сказать "нет"! Только не тихонечко, самому себе в кулачок, или жене подмышку, или друзьям на кухне - сказать громко, во весь голос".
    Имеется в виду не  юношеский протест, а протест в более широком, универсальном смысле. И в первую очередь, с точки зрения Игаля, перед Богом.  Я знаю, что некоторые тут же скажут - фанатик, в полном соответствии с тем образом, который ему пытались создать. Нет, Игаль - человек очень открытый и (может быть, это кого-то удивит) очень терпимый, способный всерьез общаться с самыми разными людьми, светскими, религиозными, правыми или левыми. Но он человек глубоко религиозный, верующий, по своей сути (и это то, что помогло ему продержаться все эти годы). Так вот, он верил, что народ, который допускает, чтобы попирали его святыни, его душу, рано или поздно несет наказание, и что все эти страшные теракты - это начало наказания, которое неизбежно последует. Это, разумеется, демагогия - что речь шла о несогласии с чужим мнением, о нетерпимости. Для Игаля речь шла исключительно о спасении человеческих жизней. Вот таким крайним способом. (Он, кстати, говорил, что не надеялся остановить Осло - надеялся только уменьшить вред, задержать разрушительный процесс).
    И протест также и перед другими народами, потому что это позор - что еврейский народ распродает свои ценности за деньги, за американские гарантии и иностранные вложения. И сам платит - собственной кровью. Его знакомые рассказывали (да он и сам говорил), что теракты производили на него очень сильное впечатление. И огромное влияние оказал на него поступок д-ра Гольдштейна - не то, что 40  (или сколько там?) арабов убил, а самопожертвование, то, что  пошел на верную смерть, оставив жену и детей. Игаль был тогда на его похоронах и слышал, что про него рассказывали - про его доброту, отзывчивость,  душевные качества. И такой человек пошел на такое  дело?  По его словам, после Гольдштейна он стал другим человеком.
    Да, существенно добавить, что у него нет и не было идеи собственной избранности, духовной или другой особой миссии. Это совершенно не из  той оперы.

2."Они были уверены, что все так и пойдет по их правилам, что никто и не пикнет, а если и пикнет, то вяло, вполголоса, так что и за пять шагов не слышно. Они... строили на этом свои грубые фальшивки - на нашей растерянности, на нашей апатии, безразличии, трусости. И мы действительно молчали."

  Да, это действительно было его ощущение. Конечно, не молчали - были огромные, многотысячные демонстрации, акции протеста, "Зо арцейну", наконец, в котором  сам Игаль активно участвовал и привлек к участию в нем значительную группу студентов. Их группа в Бар-Илане организовывала демонстрации, поездки в поселения, голодовки протеста; они даже ездили "демонстрировать" перед домом Гольдфарба. Совет поселений выделил - ему лично - средства на автобусы для организации суббот в поселениях, в которых под конец принимали участие сотни человек. Но он чувствовал, что это все не достигает никакой цели , что субботы для подавляющего большинства - это просто увеселительные поездки, что акции протеста в лучшем случае послужат "для галочки" - да, мол, боролись. Как индульгенция, перед внуками: "а что, мол, могли поделать"? В акциях "Зо арцейну", подавленных полицией, принимало участие все меньше людей. В Суккот в Иерусалиме состоялся съезд внепарламентских организаций, и там - все то же ощущение тупика, бессилия. В первую очередь - из-за тенденциозности СМИ, формирующей общественное мнение; из-за всей "системы", игнорирующей противоправные действия инициаторов Осло.

3. "Слишком далеко все зашло. ...А чем дольше молчишь, тем дороже приходится платить потом".

    Акт протеста, акт отчаяния одиночки. Игаль:  одиночки, чтобы оказать влияние, могут действовать только самыми крайними методами. У них нет выбора.

4. "Еще  немного - какие-нибудь два-три года и все - ничего бы не осталось".

    Игаль был уверен, что инициаторы Осло  за время, остававшееся до выборов,  сделали бы процесс полностью необратимым. Выборы ведь должны были быть в ноябре 96 года; это в результате убийства Рабина они были приближены на  полгода. И в подтверждение своей правоты он цитировал, в частности, Шимона Шифера (журналиста из Йедиот ахаронот"), рассказывавшего в мае 96 года (после выборов) о признаниях Йоси Бейлина. Так вот, Бейлин еще при жизни Рабина говорил ему, что они сделают все для того, чтобы правые, которые, вероятно, придут к власти на следующих выборах, уже не смогли повернуть назад. Территориальная непрерывность, Голаны, переговоры о постоянном урегулировании, которые должны были начаться в мае 96 года. Об этом Бейлин писал и в своей книге "Раненный голубь". И продвигаться вперед они могли именно благодаря мифу, созданному вокруг Рабина, его репутации "мар битахон" - непобедимого генерала, стратега,  на которого можно полностью положиться  в том, что касается армии и безопасности государства. Игаль, как известно, ьыл учеником д-ра Ури Мильштейна, автора книги о мифе Рабина. Это не в том смысле, что Ури Мильштейн несет ответственность за его поступок; он, в конце концов, оперировал фактами, которые были известны очень многим.


5. "Поэтому не важно, - что и как обо мне говорят. ... Конечно, сейчас тяжко, и аресты, и страх... но..."

      Пожалуй, хватит пока. И  вправду трактат. Но что поделаешь.
      Я тут пунктиром наметила несколько моментов, каждый из которых мог бы стать предметом отдельного обсуждения. Виртуальное общение, при всех его достоинствах, имеет тот недостаток, что представляет собой монолог, обращенный в пустоту. Даже в телевизионном или радиоинтервью ты видишь перед собой собеседника, пусть не всегда такого, как хотелось бы, но можешь в какой-то степени риентироваться на его реакцию. Поскольку тема эта для меня, по естественным причинам, очень сложная, а главное, ответственная, то - в общем, если у кого-то есть вопросы (возражения, отклики),  лучше задавайте, чтобы хотя бы понять, о чем именно говорить дальше.